Нравится 0
Навигация:
Главная
Критические дни
Сонник
Тайна имени
Картина
Москва сегодня
Новость дня
Проза
Поэзия
Песня
Счетчик калорий
Статьи
День планеты
Видео дня
Знакомства
Архив
Форум
Дневники
Почта дня
Гадание
Гороскопы:
Основной гороскоп
Бизнес-гороскоп
Любовный гороскоп
Гороскоп красоты
Игры
Презентации powerpoint
Тест IQ
Тесты ЕГЭ:
Литература
Русский язык
История России
География
Биология
Математика
Физика
Химия
English тест
Français тест
Экзамен в ГАИ
Тест на опьянение
Рецепт
Универсальный Определитель Подарков
Сегодня
Предыдущий день
Следующий день







Проза дня:
Эмиль Золя

Мечта
(продолжение, начало 30 января - 12 февраля)

И в этой мирной обстановке молодой человек немного успокоился. Пробило
три часа, тень собора уже вытянулась, в широко открытое окно вливался мягкий
полусвет. Для веселого, покрытого зеленью домика Гюберов, прилепившегося к
подошве колосса, сумерки начинались с трех часов. С улицы доносился легкий
топот ног по каменным плитам: это вели к исповеди приютских девочек. Старые
стены, старые инструменты, весь неизменный мир мастерской, казалось, дремал
многовековым сном, и от него тоже исходили свежесть и спокойствие. Ровный и
чистый белый свет большим квадратом падал на станок, и золотисто-матовые
отблески ложились на тонкие лица склонившихся к работе вышивальщиц.
- Я должен вам сказать, мадмуазель, - смущенно начал Фелисьен,
чувствуя, что должен объяснить свой приход, - я должен сказать, что,
по-моему, волосы нужно вышивать чистым золотом, а не шелком.
Анжелика подняла голову. Ее смеющиеся глаза ясно говорили, что если
Фелисьен пришел только для того, чтобы сделать это указание, то ему не
стоило беспокоиться. Потом она опять склонилась и нежным, чуть насмешливым
голосом сказала:
- Разумеется, сударь.
Только теперь Фелисьен заметил, что она как раз работает над волосами,
и почувствовал себя дураком. Перед Анжеликой лежал его рисунок, но уже
раскрашенный акварелью и оттененный золотом - золотом того нежного тона, что
встречается только на старинных выцветших миниатюрах в молитвенниках. И она
искусно копировала этот рисунок с терпением художника, привыкшего работать с
лупой. Уверенными, немножко даже резкими штрихами она переводила рисунок на
туго натянутый атлас, под который была для прочности подложена грубая
материя; затем она сплошь зашивала атлас золотыми нитками, причем клала их
вплотную, нитка к нитке, и закрепляла только по концам, оставляя посредине
свободными. Она пользовалась натянутыми золотыми нитками как основой -
раздвигала их кончиком иголки, находила под ними рисунок и, следуя узору,
закрепляла золото шелком, так что стежки ложились поверх золота, а оттенок
шелка соответствовал раскраске оригинала. В темных местах шелк совсем
закрывал золото, в полутенях блестки золота были расположены более или менее
редко, а в светлых местах лежало сплошное чистое золото. Эта расшивка
золотой основы шелком и называлась цветным золотом; мягкие и плавные
переходы тонов как бы согревались изнутри таинственным сияющим ореолом.
- Ах, - внезапно сказал Гюбер, который только что начал освобождать
хоругвь от натягивавших ее веревочек, - когда-то одна вышивальщица сработала
настоящий шедевр цветным золотом... Ей нужно было сделать "целую фигуру
цветного золота в две трети роста", как говорится в наших уставах... Ты,
должно быть, знаешь, Анжелика.
И снова воцарилось молчание. В отступление от общих правил Анжелика так
же, как и Фелисьен, решила, что волосы святой нужно вышивать совсем без
шелка, одним только золотом; поэтому она работала золотыми нитками десяти
разных оттенков - от темно-красного золота цвета тлеющих углей до
бледно-желтого золота цвета осенних лесов. И Агнеса с головы до ног
покрывалась целым каскадом золотых волос. Чудесные волосы сказочным руном
ниспадали с затылка, плотным плащом окутывали ее стан, двумя волнами
переливались через плечи, соединялись под подбородком и пышно струились к ее
ногам, как живое теплое одеяние, благоухающее ее чистой наготой.
Весь этот день Фелисьен смотрел, как Анжелика вышивает локоны, следуя
за их извивами разрозненными стежками; он не спускал глаз с вырастающих и
горящих под ее руками волос Агнесы. Его приводила в смятение эта масса
волос, разом упавших до самой земли. Гюбертина пришивала блестки, заделывая
места прикрепления кусочками золотой нити; каждый раз, как ей приходилось
отбросить в мусор негодную блестку, она оборачивалась к молодым людям и
окидывала их спокойным взглядом. Гюбер уже снял с хоругви планки, освободил
ее от валиков и теперь тщательно складывал ее. Общее молчание только
увеличивало смущение Фелисьена, и он в конце концов сообразил, что если ему
не приходят в голову обещанные указания относительно вышивки, то лучше всего
уйти. Он встал, пробормотав:
- Я еще вернусь. У меня так плохо вышел рисунок головы, что, быть
может, вам, мадмуазель, понадобятся мои указания.
Анжелика прямо взглянула на него своими огромными темными глазами и
спокойно сказала:
- Нет, нет... Но приходите, сударь, приходите, если вас беспокоит
выполнение.
И, счастливый разрешением приходить, в отчаянии от ее холодности,
Фелисьен ушел. Она не любит его, она никогда его не полюбит. Это ясно. Зачем
же тогда возвращаться? Но и назавтра и все следующие дни он приходил в
чистый домик на улице Орфевр. В любом другом месте все было ему немило, его
мучила неизвестность, изнуряла внутренняя борьба. Он успокаивался только
когда садился рядом с юной вышивальщицей, и ее присутствие мирило его даже с
мыслью, что он не нравится ей. Фелисьен приходил каждое утро, говорил о
работе и усаживался около станка, точно его присутствие и впрямь было
необходимо. Ему нравилось глядеть на неподвижный тонкий профиль Анжелики,
обрамленный золотом волос, наблюдать за проворной игрой ее гибких маленьких
рук, разбиравшихся в целом ворохе длинных иголок. Девушка держалась очень
просто и обращалась теперь с Фелисьеном, как с товарищем. Тем не менее, он
все время чувствовал, что между ними остается что-то невысказанное, и сердце
его тоскливо тянулось к ней. Порой она поднимала голову, насмешливо
улыбалась, и в глазах ее светились нетерпение и вопрос. Потом, видя его
смятение, снова напускала на себя холодность.
Вскоре, однако, он понял, как можно заставить ее оживиться, и стал
злоупотреблять этим средством: нужно было говорить с девушкой о ее
искусстве, рассказывать о драгоценных старых вышивках, виденных им в
соборных хранилищах или воспроизведенных в книгах. Фелисьен описывал велико-
лепные большие ризы: ризу Карла Великого - красного шелка, с вышитыми на ней
большими орлами с распростертыми крыльями; Сионскую ризу, сплошь покрытую
миниатюрными фигурками святых; короткую императорскую ризу - лучшее
произведение искусства, какое он только знает, - на ней изображен Христос во
славе земной и во славе небесной, преображение господне и страшный суд, -
бесчисленные фигурки, вышитые разноцветным шелком, серебром и золотом; шитую
шелком на атласе окантовку - как будто с витража XV столетия - древо
Иесеево: внизу Авраам, потом Давид, Соломон, дева Мария, а наверху Иисус;
великолепные нарамники, например, нарамник с распятием изумительной
простоты, - золотая фигура Христа вся обрызгана кровью красного шелка, а у
подножия креста богоматерь, поддерживаемая апостолом Иоанном; и наконец
нарамник из Нантрэ, на котором изображена богоматерь, величественно
восседающая с нагим младенцем на руках, интересно, что ноги богоматери
обуты. И все новые чудеса проходили перед Анжеликой в рассказах Фелисьена,
вышивки, благоухающие ладаном от долгого лежания в ризницах, примечательные
своей древностью, таинственным мерцанием потускневшего золота, утерянными
ныне наивностью и пламенной верой.
- Ах, все это прошло! - вздыхала девушка. - Теперь нет таких хороших
вещей. Нельзя даже подобрать тона.
И когда Фелисьен начинал рассказывать ей историю знаменитых вышивальщиц
и вышивальщиков прежних времен - Симонны из Галлии, Колена Жоли, - чьи имена
прошли через века, глаза ее загорались, она бросала работу, потом снова
бралась за иголку, но ее преображенное лицо долго хранило отблеск страстного
вдохновения. И никогда Анжелика не казалась Фелисьену такой прекрасной, как
в эти минуты, когда, всей душой погруженная в работу, она внимательно и
точно делала мельчайшие стежки и вся светилась девственностью, вся горела
чистым пламенем среди ослепительных переливов золота и шелка. Юноша замолкал
и, не отрываясь, глядел на нее, пока она, разбуженная наступившим молчанием,
не замечала вдруг, в какой она лихорадке. Тогда, смутившись, точно потерпела
поражение, она снова напускала на себя холодное безразличие.
- Ну вот! - сердито говорила она. - Опять у меня все шелка
перепутались!.. Матушка, да не шевелитесь же!
Гюбертина, и не думавшая шевелиться, спокойно улыбалась. Сначала ее
беспокоили посещения молодого человека, и однажды вечером, перед сном, она
даже поговорила об этом с Гюбером. Но юноша нравился им, казался очень
приличным; зачем же противиться встречам, которые могут составить счастье
Анжелики? И Гюбертина предоставила события своему течению к только с умной
улыбкой следила за детьми. Да, помимо того, уже несколько недель у нее было
тяжело на сердце от бесплодной нежности ее мужа. Приближалась годовщина
смерти их ребенка, а каждый год в это время к ним возвращались те же
сожаления и те же желания. Гюбер трепетал у ног жены, горел надеждой на
прощение, а любящая и печальная Гюбертина, уже отчаявшаяся в возможности
переломить судьбу, отдавалась ему всей душой. Они никогда не заговаривали об
этом, не обменивались на людях даже лишним поцелуем, но веяние усилившейся
любви исходило из их тихой спальни, светилось в них самих, сквозило в каждом
их движении, в том, как задерживались друг на друге их взгляды.
Прошла неделя, и работа над митрой значительно продвинулась. Ежедневные
встречи молодых людей приобрели оттенок дружеской нежности.
- Лоб нужно сделать очень высоким? Правда? И совсем без бровей?
- Да, очень высокий, и никаких теней. Как на старинных миниатюрах. -
Дайте мне белого шелку.
- Сейчас. Я оторву нитку.
Фелисьен помогал Анжелике, и обоюдная работа умиротворяла их, вводила в
повседневную жизнь. Между ними не было произнесено ни одного слова о любви,
ни разу их пальцы не соприкоснулись с умыслом, и, тем не менее, взаимные узы
крепли с каждым часом.
- Что ты делаешь, отец? Тебя, совсем не слышно. Анжелика повернулась к
Гюберу; руки его сматывали нитку на стерженек, но нежные глаза покоились на
лице жены.
- Я мотаю золото для твоей матери.
И от того, как он передал катушку золота, как благодарно кивнула
Гюбертина, от всей заботливости, какой Гюбер окружал жену, исходило теплое
дыхание нежности и обволакивало вновь склонившихся над станком Анжелику и
Фелисьена. Сама мастерская со старыми стенами, старыми инструментами, со
всем своим многовековым спокойствием была соучастницей любви. Казалось, -
это далекая от мира, погруженная в мечту страна добрых душ, страна, где
царит чудо и легко сбываются все радости.
Митру нужно было сдавать через пять дней. Анжелика, уже уверенная, что
кончит в срок и даже сэкономит один день, вздохнула наконец свободно и
только тут с изумлением заметила, что Фелисьен сидит совсем рядом с ней и
даже опирается на козлы станка. Так они успели стать приятелями? Она уже не
боролась против того, что покоряло ее в нем, не улыбалась лукаво тому, что
он скрывал и о чем она догадывалась. Что усыпило ее тревожную
настороженность? И все тот же вопрос вставал перед нею, вопрос, который она
задавала себе каждый вечер, прежде чем заснуть: любит ли она его? Лежа в
своей огромной кровати, Анжелика целыми часами перебирала эти слова и
старалась поймать их ускользающий смысл. И вдруг в эту ночь она
почувствовала, что сердце ее разрывается; обливаясь слезами, она спрятала
голову в подушки, чтобы ее не услыхали. Она любит, любит его, она готова
умереть от любви! Почему? Как? Анжелика не знала и не могла знать, но она
любила Фелисьена, и все ее существо кричало об этом. Словно брызнул
ослепительный свет, любовь просияла, как солнце. Долго плакала девушка,
полная неизъяснимого смущения, и счастья, и горьких сожалений, что ничего не
сказала Гюбертине. Тайна душила ее, и она торжественно поклялась себе, что
станет вдвое холоднее с Фелисьеном, что выстрадает все до конца, но ни за
что не откроет ему своей нежности. Любить, любить его и молчать - вот что
будет ей наказанием, искуплением ее греха. И, погружаясь душой в это сладкое
страдание, она думала о мученицах "Золотой легенды", ей казалось, что она их
сестра, что она так же бичует себя, что ее покровительница св. Агнеса
печальными и кроткими глазами смотрит на нее.

Продолжение следует

Обсудить на форуме