Навигация:
Главная
Критические дни
Сонник
Тайна имени
Картина
Москва сегодня
Новость дня
Проза
Поэзия
Песня
Счетчик калорий
Статьи
День планеты
Видео дня
Знакомства
Архив
Форум
Дневники
Почта дня
Гадание
Гороскопы:
Основной гороскоп
Бизнес-гороскоп
Любовный гороскоп
Гороскоп красоты
Игры
Презентации powerpoint
Тест IQ
Тесты ЕГЭ:
Литература
Русский язык
История России
География
Биология
Математика
Физика
Химия
English тест
Français тест
Экзамен в ГАИ
Тест на опьянение
Рецепт
Универсальный Определитель Подарков
Сегодня
Предыдущий день
Следующий день







Проза дня:
Франсуаза Саган

Здравствуй, грусть (продолжение, начало 29 сентября - 14 октября)


Глава одиннадцатая

Мы встретились только за ужином, оба тяготясь так внезапно обретенной
возможностью снова побыть с глазу на глаз. У меня кусок не шел в горло, у
него тоже. Мы оба чувствовали, что нам необходимо вернуть Анну. Лично я
просто не могла бы долго вынести ни воспоминания о ее потерянном лице,
какое я увидела перед отъездом, ни мысли о ее горе и моей вине. Я позабыла
все свои терпеливые ухищрения и хитроумные планы. Я была совершенно
растеряна, выбита из колеи и такое же чувство читала на лице отца.
- Как ты думаешь, она надолго бросила нас? - спросил он наконец.
- Она наверняка уехала в Париж, - сказала я.
- В Париж... - задумчиво прошептал отец.
- Может, мы ее никогда больше не увидим...
Он в смятении поглядел на меня и через стол протянул мне руку.
- Представляю, как ты сердишься на меня. Сам не знаю, что на меня
нашло. Мы с Эльзой возвращались лесом, и она... В общем, я ее поцеловал, а
в эту минуту, наверное, подошла Анна...
Я его не слушала. Отец и Эльза, обнявшиеся в тени сосен, казались мне
какими-то водевильными, бесплотными персонажами - я их не видела.
Единственно реальным за весь этот день, до боли реальным было лицо Анны - ее
лицо в последний миг, искаженное мукой лицо человека, которого предали. Я
взяла сигарету из отцовской пачки и закурила. Вот еще одна вещь, которой не
терпела Анна, - когда курят за едой. Я улыбнулась отцу.
- Я все понимаю, ты не виноват... Как говорится, минута слабости. Но
надо, чтобы Анна нас простила, вернее, простила тебя.
- Как же быть? - спросил он.
Вид у него был глубоко несчастный. Мне стало его жаль, потом стало
жаль себя; как могла Анна нас бросить, неужели хочет наказать нас за то, что
в конце концов было просто мимолетной шалостью? Разве у нее нет обязанностей
по отношению к нам?
- Мы ей напишем, - сказала я, - и попросим у нее прощения.
- Гениальная мысль! - воскликнул отец.
Наконец-то он нашел способ избавиться от покаянного бездействия, в
котором мы томились вот уже три часа.
Не докончив ужина, мы сдвинули в сторону скатерть и приборы, отец
принес большую настольную лампу, ручки, чернильницу, свою личную почтовую
бумагу, и мы сели друг напротив друга, только что не с улыбкой, настолько
уверовали благодаря этой мизансцене в возможность возвращения Анны. Перед
окном выписывала мягкие кривые летучая мышь. Отец наклонил голову и начал
писать.
Не могу вспомнить без мучительной для меня жестокой издевки письма,
преисполненные добрых чувств, которые мы в тот вечер написали Анне. При
свете лампы, вдвоем, прилежные и неумелые, как школьники, мы трудились в
тишине над невыполнимым заданием: "Вернуть Анну". Тем не менее мы сотворили
два шедевра на эту тему, полные чистосердечных извинений, любви и раскаяния.
Закончив письмо, я уже почти не сомневалась, что Анна не сможет устоять, что
примирение неизбежно. Я уже воображала сцену прощения, окрашенную
стыдливостью и юмором... Это произойдет в Париже, в нашей гостиной, Анна
войдет и...
Раздался телефонный звонок. Было десять часов вечера. Мы посмотрели
друг на друга с удивлением, потом с надеждой: это же Анна, она звонит, что
она простила, она возвращается. Отец ринулся к телефону, весело крикнул:
"Алло!"
А потом упавшим голосом повторял только: "Да, да. Где? Да, да". Я тоже
встала, во мне зашевелился страх. Я смотрела на отца, на то, как он
машинально проводит рукой по лицу. Наконец он осторожно положил трубку и
повернулся ко мне.
- Случилось несчастье, - сказал он, - ее машина разбилась на дороге в
Эстерель. Они не сразу узнали ее адрес! Позвонили в Париж, а там им дали
здешний телефон...
Он говорил машинально, на одной ноте, я не осмеливалась его перебить.
- Катастрофа произошла в самом опасном месте. Там как будто это уже не
первый случай... Машина упала с пятидесятиметровой высоты. Было бы чудом,
если бы она осталась жива...
Остаток этой ночи вспоминается мне как в каком-то кошмаре. Дорога,
освещенная фарами, застывшее лицо отца, двери больницы... Отец не разрешил
мне посмотреть на нее. Я сидела на скамье в приемном покое и глядела на
литографию с видом Венеции. Я ни о чем не думала. Сестра рассказала мне,
что с начала лета это уже шестая катастрофа в этом самом месте. Отец не
возвращался.
И я подумала, что снова - даже в том, как она умерла, - Анна оказалась не
такой, как мы. Вздумай мы с отцом покончить с собой - если предположить, что
у нас хватило бы на это мужества, - мы пустили бы себе пулю в лоб и при
этом оставили бы записку с объяснением, чтобы навсегда лишить виновных сна и
покоя. Но Анна сделала нам царский подарок - предоставила великолепную
возможность верить в несчастный случай: опасное место, а у нее неустойчивая
машина... И мы по слабости характера вскоре примем этот подарок. Да и
вообще, если я говорю сегодня о самоубийстве, это довольно-таки романтично с
моей стороны. Разве можно покончить с собой из-за таких людей, как мы с
отцом, из-за людей, которым никто не нужен - ни живой, ни мертвый. Впрочем,
мы с отцом никогда и не называли это иначе как несчастным случаем.
На другой день часов около трех мы вернулись домой. Эльза с Сирилом
ждали нас, сидя на ступеньках лестницы. Они поднялись нам навстречу - две
нелепые, позабытые фигуры: ни тот, ни другая не знали Анну и не любили ее.
Вот они стоят с их ничтожными любовными переживаниями, в двойном соблазне
своей красоты, в смущении. Сирил шагнул ко мне, положил руку мне на плечо.
Я посмотрела на него - я никогда его не любила. Он казался мне славным,
привлекательным, я любила наслаждение, которое он мне дарил, но он мне не
нужен. Я скоро уеду, прочь от этого дома, от этого юноши, от этого лета.
Рядом стоял отец, он взял меня под руку, и мы вошли в дом.
Дома был жакет Анны, ее цветы, ее комната, запах ее духов. Отец закрыл
ставни, вынул из холодильника бутылку и два стакана. Это было единственное
доступное нам утешение. Наши покаяные письма все еще валялись на столе. Я
смахнула их, они плавно опустились на пол. Отец, направлявшийся ко мне с
полным стаканом в руке, поколебался, потом обошел их стороной. Это движение
показалось мне символическим, с отпечатком дурного вкуса. Я взяла стакан
обеими руками и залпом его осушила. Комната была погружена в полумрак, у
окна маячила тень отца. О берег плескалось море.

Обсудить на форуме