Нравится 0
Навигация:
Главная
Критические дни
Сонник
Тайна имени
Картина
Москва сегодня
Новость дня
Проза
Поэзия
Песня
Счетчик калорий
Статьи
День планеты
Видео дня
Знакомства
Архив
Форум
Дневники
Почта дня
Гадание
Гороскопы:
Основной гороскоп
Бизнес-гороскоп
Любовный гороскоп
Гороскоп красоты
Игры
Презентации powerpoint
Тест IQ
Тесты ЕГЭ:
Литература
Русский язык
История России
География
Биология
Математика
Физика
Химия
English тест
Français тест
Экзамен в ГАИ
Тест на опьянение
Рецепт
Универсальный Определитель Подарков
Сегодня
Предыдущий день
Следующий день







Проза дня:
Франсуаза Саган

Здравствуй, грусть (продолжение, начало 29 сентября - 4 октября)


* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *

Глава первая

Я сама удивляюсь, как отчетливо помню все, начиная с этой минуты. Я
стала внимательно вглядываться в окружающих и в самое себя. До сих пор
непосредственность, бездумный эгоизм составляли для меня привычную роскошь.
Я всегда в ней жила. Но эти несколько дней так перевернули мою душу, что я
начала задумываться, наблюдать себя со стороны. Я прошла через все муки
самоанализа, но так и не примирилась с собой. "Питать такие чувства к Анне,
- твердила я себе, - глупо и мелко, а желать разлучить ее с отцом - жестоко".
Но впрочем, за что я себя осуждала? Я - это я, с какой стати мне насиловать
свои чувства? Впервые в жизни мое "я" как бы раздвоилось, и я в полном
изумлении обнаружила в себе эту двойственность. Я находила для себя
убедительные самооправдания, нашептывала их себе, считала себя искренней,
как вдруг подавало голос мое второе "я", оно опровергало мои собственные
доводы, кричало мне, что я нарочно предаюсь самообману, хотя у моих доводов
есть видимость правдоподобия. Но как знать - может, именно мое второе "я"
вводило меня в заблуждение? И эта прозорливость - не была ли она моей
главной ошибкой? Целыми часами я просиживала в своей комнате, пытаясь
понять, оправданы ли опасения и неприязнь, какие мне отныне внушала Анна,
или я просто балованная, эгоистичная девчонка, жаждущая лженезависимости?
Тем временем я день ото дня худела, на пляже только спала, а за столом
против воли хранила напряженное молчание, которое в конце концов стало их
тяготить. Я приглядывалась к Анне, ловила каждое ее движение, за едой то и
дело твердила себе: "Вот она потянулась к нему - да ведь это любовь, самая
настоящая любовь, другой такой он никогда не встретит. А вот она улыбнулась
мне, и в глазах затаенная тревога - да разве можно на нее за это сердиться?"
Но вдруг она говорила: "Когда мы вернемся в город, Реймон..." И при мысли о
том, что она войдет в нашу жизнь, будет делить ее с нами, я вся
ощетинивалась. Анна начинала мне казаться просто ловкой и холодной
женщиной. Я твердила себе: "У нее холодное сердце, у нас - пылкое, у нее
властный характер, у нас - независимый, она равнодушна к людям, они ее не
интересуют, нас страстно влечет к ним, она сдержанна, мы веселы. Только мы
двое по-настоящему живые, а она проскользнет между нами с этим пресловутым
спокойствием, будет отогреваться возле нас и мало-помалу завладеет ласковым
теплом нашей беззаботности, она ограбит нас, точно прекрасная змея.
Прекрасная змея, прекрасная змея!" - повторяла я. Анна протягивала мне хлеб,
и я, вдруг очнувшись, восклицала про себя: "Да ведь это же безумие! Ведь это
Анна, умница Анна, которая взяла на себя заботу о тебе. Холодность - это ее
манера держаться, здесь нет никакой задней мысли; равнодушие служит ей
защитой от тысячи житейских гнусностей, это залог благородства". Прекрасная
змея... Побелев от стыда, я глядела на нее и мысленно молила о прощении.
Иногда она подмечала мои взгляды, и удивление, неуверенность омрачали ее
лицо, обрывали ее фразу на полуслове. Она инстинктивно искала взглядом отца,
он смотрел на нее с восхищением и страстью, он не понимал причины ее
тревоги. В конце концов обстановка по моей милости сделалась невыносимой, и
я себя за это ненавидела.
Мой отец страдал от этого настолько, насколько вообще был способен
страдать в его положении. Иными словами, мало, потому что был без ума от
Анны, без ума от гордости и наслаждения, а он жил только ради них. Тем не
менее в один прекрасный день, когда я дремала на пляже, он сел рядом со мной
и стал на меня смотреть. Я почувствовала на себе его взгляд. Я хотела было
встать и с наигранно веселым видом, который вошел у меня в привычку,
предложить ему искупаться, но он положил руку мне на голову и заговорил
жалобным тоном:
- Анна, посмотрите на эту пичужку, она совсем отощала. Если это
результат занятий, надо их прекратить.
Он хотел все уладить, и, без сомнения, скажи он это десятью днями
раньше, все и уладилось бы. Но теперь я запуталась в куда более сложных
противоречиях, и дневные занятия меня больше не тяготили - ведь после
Бергсона я не прочла ни строчки.
Подошла Анна. Я по-прежнему лежала ничком на песке, прислушиваясь к ее
заглушенным шагам. Она села по другую сторону от меня и прошептала:
- И вправду, учение ей не впрок. Впрочем, было бы лучше, если бы она в
самом деле занималась, а не кружила по комнате...
Я обернулась, посмотрела на них. Откуда она знает, что я не занимаюсь?
Может, она вообще читает мои мысли, она способна на все. Это предположение
меня напугало.
- Я вовсе не кружу по комнате, - возразила я.
- Может; ты скучаешь по этому мальчугану? - спросил отец.
- Нет!
Я была не вполне искренна. Впрочем, у меня не оставалось времени думать
о Сириле.
- И однако, ты, верно, плохо себя чувствуешь, - строго сказал отец. -
Анна, вы видите? Форменный цыпленок, которого выпотрошили и поджаривают на
солнце.
- Сесиль, девочка моя, - сказала Анна. - Сделайте над собой усилие.
Позанимайтесь немного и побольше ешьте. Этот экзамен очень важен...
- Плюю я на этот экзамен, - крикнула я. - Понимаете, плюю.
Я в отчаянии посмотрела ей прямо в лицо, чтобы она поняла:
тут речь о вещах поважнее экзамена. Мне надо было, чтобы она спросила:
"Так в чем же дело?", чтобы она засыпала меня вопросами, вынудила все ей
рассказать. Она переубедила бы меня, поставила бы на своем, но зато меня не
отравляли бы больше эти разъедающие и гнетущие чувства. Анна внимательно
смотрела на меня, берлинская лазурь ее глаз потемнела от ожидания, от
укоризны. И я поняла, что она никогда не станет меня расспрашивать, не
поможет мне облегчить душу, ей это и в голову не придет: по ее
представлениям, так не делают. Она и вообразить себе не может, какие мысли
меня снедают, а если бы вообразила, отнеслась бы к ним с презрением и
равнодушием, чего они, впрочем, и заслуживали! Анна всегда знала подлинную
цену вещам. Вот почему нам с ней никогда, никогда не найти общего языка.
Я снова рывком распласталась на животе, прижалась щекой к ласковому,
горячему песку, вздохнула и чуть задрожала. Спокойная, уверенная рука Анны
легла мне на затылок и мгновение удерживала меня в неподвижности, пока не
унялась моя нервная дрожь.
- Не усложняйте себе жизнь, - сказала она. - Вы были такой довольной,
оживленной, и вообще, вы всегда живете бездумно - и вдруг стали умствовать
и хандрить. Это вам не идет.
- Знаю, - сказала я, - я молодое, здоровое и безмозглое су-щество,
веселое и глупое.
- Идемте обедать, - сказала она.
Отец ушел вперед - он терпеть не мог подобного рода споры.
По дороге он взял мою руку и задержал ее в своей. Это была, сильная,
надежная рука: она утирала мне слезы при первом любовном разочаровании, она
держала мою руку, когда мы бывали спокойны и безмятежно счастливы, она
украдкой пожимала ее, когда мы вместе дурачились и хохотали до упаду. Я
привыкла видеть эту руку на руле или сжимающей ключи, когда по вечерам она
неуверенно нащупывала замочную скважину, на плече женщины или с пачкой
сигарет. Но теперь эта рука ничем не могла мне помочь. Я крепко стиснула ее.
Отец посмотрел на меня и улыбнулся.

Обсудить на форуме